ЛИЧНЫЕ ПОКАЗАНИЯ Н.БУХАРИНА

]]>

Перепечатка материалов приветствуется со ссылкой на www.delostalina.ru


В настоящих показаниях я хочу дать историческое развитие контрреволюционной организации правых, начиная с ее зародышевых форм и включая в анализ ее идейные и организационные истоки и предпосылки.

1. Общие теоретические антиленинские мои взгляды

Я прежде всего хочу остановиться на своих собственных теоретических антиленинских и антимарксистских ошибках, чтобы дать известный общий теоретический фон для последующего изложения и чтобы не повторяться при рассмотрении частных вопросов.

1. Непонимание диалектики и замена марксистской диалектики т.н. теорией равновесия. Известно, что в «завещании» Ленина указано, что я не понимал диалектики и серьезно ее не изучал. Это было совершенно правильное указание. В чисто философской области я шел от изучения т.н. «новейшего позитивизма», находился под влиянием А.БОГДАНОВА, которого хотел лишь интерпретировать на материалистический лад, что неизбежно вело к своеобразному эклектизму, по-просту теоретической путанице, где механический материализм соединялся с пустыми схемами и абстракциями. Абстрактный схематизм гонится за «последними обобщениями», отрывая их от многообразия быстро текущей жизни, и в этом мертвом подходе к процессам истории и исторической жизни лежит корень огромных моих политических ошибок, при определенной обстановке переросших в политические преступления. Можно привести много примеров этой стороны дела. Когда на VI с»езде партии я недооценивал роль крестьянства, а еще ранее национального вопроса, это означало непонимание конкретной исторической обстановки и конкретных этапов развития; когда я во время брестского мира вел борьбу против Ленина, я не понимал, что конкретнейшим из конкретнейших вопросов о «мужике» и был именно вопрос о том, чтобы дать массе «передышку», и подменял живые потребности момента общелитературными рассуждениями о том, что пролетарское отечество должно быть защищаемо; когда в профсоюзной дискуссии я занимал антиленинскую позицию и шел вместе с Троцким, я не понимал, что через вопрос о профсоюзах решается и вопрос о нэпе в одной из его конкретных сторон; и, наоборот, много позднее та же антидиалектическая позиция приводила к правым ошибкам: когда уже намечалась полоса обостренной классовой борьбы, из общей схемы о движении к бесклассовому обществу я делал вывод о невозможности на данном этапе обострения классовой борьбы и т.д. и т.п.

Замена диалектической гибкости и величайшей конкретности абстрактными схемами подновленной «теории равновесия», при всех уверениях о подвижном равновесии, на деле означала фиксацию мертвой абстрактности и статики, что мешало мне видеть конкретные изменения во всем их многообразии и сложном переплете явлений.

2. Теория государства и теория пролетарской диктатуры. Известно, что В.И.Ленин обвинял меня в том, что я концентрирую все внимание на разрушении буржуазного государства – с одной стороны и на бесклассовом обществе – с другой, не уделяя достаточного внимания переходному периоду пролетарской диктатуры. Мне это совершенно правильное замечание Ленина казалось вопиющей несправедливостью, ибо – полагал я – я отнюдь не страдаю этим грехом. Однако, совершенно очевидно, что именно здесь лежал один из корней позднейшей идеологии правых. В самом деле, в основе нашей идеологии лежала недооценка организованныхзационных возможностей пролетарской диктатуры, переоценка рыночной стихии и свойственных ей «экономических законов»: все наши взгляды на рынок, образование цен, формы государственного вмешательства, пропорции народного хозяйства, соотношение между индустрией и сельским хозяйством, вопрос об индивидуальном крестьянском хозяйстве и т.д. и т.п. – теоретически упирались и в этот вопрос, вопрос об организационных возможностях изменить «экономические законы» нажимом пролетарской диктатуры. То, что было уместно в первых фазах нэпа, антидиалектически переносилось нами на другие условия, и этот перенос опирался на недооценку мощи государственного аппарата возросшей и укрепившейся диктатуры пролетариата.

3. Теория классовой борьбы в условиях пролетарской диктатуры. Здесь я делалсовершал ту коренную ошибку, что из общего соображения о движении к бесклассовому обществу, я делал вывод, что после сокрушения помещиков и капиталистов наступает этап «равновесия» между пролетариатом и крестьянством, «двухклассовое общество», в котором классовая борьба постепенно затухает. Я опирался здесь на антидиалектическое и антиленинское толкование всех мест из Ленина, где последний говорит о мирном и реформаторски-культурном характере нашей работы вообще и в деревне – в частности и в особенности. Я «проглядел» поэтому и нарастающее сопротивление кулачества, и неизбежное в таких условиях колебание части середняка, т.к. обстановку развертывающихся диалектических противоречий нэпа, и тот факт, что продвижение социализма, сужая базу его классовых врагов, приводит к обострению методов борьбы их против социализма. Эта об»ективная закономерность вменялась поэтому мною в вину партийному руководству, тогда как задача заключалась в преодолении этого сопротивления всеми мерами. Сущностью и теоретической основой моих взглядов в этой области было представление о мирной эволюции с затуханием классовой борьбы. Это, в связи с вышеизложенным положением о переоценке рыночной стихии, привело и к антиленинской трактовке ленинского «кооперативного плана», что играло большую роль в последующей идеологии правых. По этому представлению, главный путь, магистраль развития социализма в деревне, лежит не через производственное об»единение крестьянских хозяйств, а через процесс обращения, через втягивание их через рынок, через торговую кооперацию, кредит, систему банков и т.д., при чем «кулацкие гнезда» будут мирно врастать в социализм. Таким образом, важнейший вопрос о соотношении между пролетариатом и крестьянством трактовался мною в корне неверно. Вместо воздействия государства – самотек; вместо обострения классовой борьбы – ее затухание; вместо теоретической базы для производственного кооперирования – рынок; вместо сокрушения кулачества – перспективы его мирного врастания и лозунг «обогащайтесь». Здесь складывались предпосылки позднейшей прямой борьбы с партией и контрреволюционных выводов как в идеологической, так и в практически-политической области.

4. Теория организованного капитализма. Несколько особняком стоит /но является порождением той же самой антидиалектичности мышления и абстрактной схоластики/ так называемая теория организованного капитализма.

По этой теории капитализм в своих собственных рамках преодолевает анархию производства и рыночного отношения. То обстоятельство, что капиталистическая монополия существует рядом с свободной конкуренцией и еще более запутывает все отношения; то обстоятельство, что и внутри самих капиталистических монополий идет ожесточенная конкурентная борьба; наконец, то обстоятельство, что государственно-капиталистические формы никогда не могут полностью покрыть всех производственных отношений капитализма, – все это выпадает из поля зрения моей теории организованного капитализма, которая совпадает с теоретическим взглядами теоретиков социал-демократии.

II. Зарождение «Бухаринской школы»

Зарождение т.н. «бухаринской школки» относится еще к 1919-1920 г.г. Я читал тогда курс лекций /а равно и эпизодические лекции/ в Свердловском университете, и среди моих слушателей стал постепенно отбираться кружок, с которым я вел семинарские занятия. При этом с рядом участников этих занятий у меня установились и весьма близкие личные отношения: я заходил к ним на квартиру /напр. в общежитие в Страстном монастыре, где жил А.СЛЕПКОВ и другие/, помогал им в нужде и т.д.

Из наиболее близких тогда ко мне лиц могу назвать А.СЛЕПКОВА, Д.МАРЕЦКОГО, Д.РОЗИТА.

На этих занятиях, а равно и в разговорах на дому, которые тогда носили обычно теоретический характер, я развивал им свои антиленинские взгляды, шедшие в основном по линии проблем философии, теории исторического материализма и экономики.

В те годы /кажется в 1919 или 1920 г./ я писал большую книгу под названием «Теория исторического материализма» и каждую из написанных глав прочитывал в своем кружке, при чем эти главы горячо обсуждались. Здесь и была развита и полностью сформулирована вышеупомянутая антимарксистская теория равновесия, при чем диалектическая триада рассматривалась, как равновесие, его нарушение и восстановление; все процессы общества рассматривались именно с этой точки зрения.

Здесь же была развита и антидиалектическая концепция механического материализма, сводившая все процессы природы и общества к механическому движению материи.

Но так как эти в корне неверные теоретические установки сопровождались вовлечением в обсуждение и изложение большого количества литературы, в том числе и иностранной, то слушателям импонировала моя «эрудиция», а я был в восторге от того, что нахожу таких благодарных «учеников». Так складывалось превознесение моей особы, известная замкнутость кружка, как «своего», на основе антиленинских и антимарксистских теоретических установок, а обсуждение всех теоретических вопросов в этой, как мы тогда говорили, «мыслительной лаборатории» развивалась таким образом на базе антиленинских взглядов.

Росла связь между людьми, рос своеобразный кружковой патриотизм. Разумеется, дело отнюдь не ограничивалось вышепомянутой книгой: обсуждение различных теоретических вопросов шло по широкому фронту и мало-по-малу стало переплетаться и с обсуждением вопросов текущей политики.

В 1921-1923 г.г. участники кружка в своем ядре поступили в ИКП, где я продолжал посещать их на дому /в общежитии ИКП/.

Состав группы был тогда примерно таков: А.СЛЕПКОВ, Д.МАРЕЦКИЙ, Г.МАРЕЦКИЙ, Д.РОЗИТ, И.КРАВАЛЬ, А.ТРОИЦКИЙ, А.ГУСЕВ, Ф.БОГДАНОВ, А.ЗАЙЦЕВ, Н.СТРЕМОУХОВ; близко к ним стояли МОНОСОВ, РАДИН. Не помню, когда появился А.СТЕЦКИЙ, П.ПЕТРОВСКИЙ, К.РОЗЕНТАЛЬ, Т.ЛЕВИНА, В.МЕЖЛАУК, а затем Я.СТЭН.
Нужно заметить, что к этому времени группа икапистов уже превратилась в организованную фракцию и выступала на выборах в организациях ИКП, намечала свои кандидатуры и проводила их на выборах.

III. Переход «Бухаринской школки» к политической деятельности.

Из вышеописанного понятно, что группа рано или поздно должна была перейти к политической деятельности и перерастать в особую фракцию «идеологов» внутри партии. Так это и случилось. Я лично считал, что одной из причин моих прошлых поражений в борьбе против Ленина было отсутствие преданных мне кадров-единомышленников и поэтому из школки вербовал себе такие кадры, которые по своему формированию обеспечивали такую преданность.

В самом начале борьбы с троцкизмом мною был написан т.н. «меморандум», который был зачитан в узком составе группы /этот меморандум не был внесен в ПБ ЦК ВКП/б/. На нем следует остановиться, так как он содержал ряд совершенно антипартийных и антиленинских установок.

Основные идеи его, насколько память мне не изменяет, сводились к следующему.

В «меморандуме» ставились вот какие вопросы: После смерти Ленина начнется кризис в верхушке партии и будет отсечена известная часть руководства. Это повлечет за собою дальнейшее углубление кризиса и новое отсечение. Получится группа в самом руководстве, где каждый вождь имеет своих людей, подобно штабам белых армий, в которых не было никакого единства. Не мыслимо ли у нас в системе пролетарской диктатуры двух партий, сменяющих одна другую, как республиканцы и демократы в США, где они, будучи партиями по существу одного класса, периодически меняются местами? Или: не мыслимы ли у нас организация ВКП/б/ по типу английской «Рабочей партии» /или «партии труда»/ с широким охватом?

Меморандум этот был мной подписан когда Троцкий, после смерти Ленина, выступил против ЦК ВКП/б/.

Смысл меморандума, таким образом, заключался в том, что борьбу с троцкизмом надо вести таким образом, чтобы не доводить до отсечения Троцкого от руководства, и это нашло свое отражение в определенной фразе в меморандуме по отношению к Троцкому: «нужно ужиться, борясь».

Так я и поступал.

В развернувшейся борьбе с троцкистами моя группа приняла участие, но борьба велась в смягченных /»джентельменских»/ формах и имела своим основанием специфические установки.

Коротко говоря, борьбу с троцкизмом мы вели, как фракция внутри ВКП/б/, бывшая, если позволено будет так выразиться, в блоке с партией. Примерно к этому времени моя группа пополнила свой состав. Туда вошли: АЙХЕНВАЛЬД, Э.ГОЛЬДЕНБЕРГ, А.АЛЕКСАНДРОВ, В.КУЗЬМИН, П.САПОЖНИКОВ /ЦЕТЛИН появился, кажется, только в 1926 г./.

Так уже тогда я начал создавать себе кадры для последующей борьбы с партийным руководством во главе со Сталиным. Налицо были специфические идейные установки, налицо были люди, налицо была их сплоченность. Замкнутость, фракционный патриотизм, зазнайство, антипартийные разговорчики об, якобы, низком теоретическом уровне Сталина, мелкое критиканство, сплетни и анекдотцы, касающиеся руководства партии усугублялись тем, что я преступным образом посвящал ядро этой фракции во все самые внутренние дела партруководства, знакомил это ядро с секретными партийными документами ЦК, Политбюро, Исполкома и Президиума Коминтерна; воздавал похвалы этому молодняку и тем самым развращал его политически, сеял такие семена, которые принесли свои преступные плоды.

Я претендовал на роль руководителя партии при Ленине, активно боролся в партии против Ленина и был разбит. Смерть Ленина развязала мне руки и я начал готовить преданные мне кадры, на которых я мог бы опереться в борьбе за захват руководства в партии. Участники созданной мной фракции, «школки» были такими именно кадрами, уже получившими известный партийный вес и они стали впоследствии активом антипартийной и антисоветской борьбы против руководства партии, против Сталина.

IV. Оформление контрреволюционной правой организации.

Примерно около 1928 г. в стране пролетарской диктатуры обозначились известные элементы кризиса в отношении между пролетариатом и крестьянством, и руководство партии, во главе с И.В.Сталиным стало намечать пути преодоления этих элементов на основе дальнейшего победоносного продвижения к социализму.

Я, стал в оппозицию к ряду мероприятий, намечавшихся И.В.Сталиным, и эта антипартийная установка быстро перерастала в данной исторической ситуации, при все более обостряющейся классовой борьбе – в установку антисоветскую и по существу контрреволюционную.

Излишне здесь повторять, что вышеизложенные антиленинские теоретические взгляды сыграли в идейном формировании идеологии правых свою крупную роль.

В 1928 году я, вместе с моим тогдашним фактическим секретарем Е.В.ЦЕТЛИНЫМ, посетил ЯГОДУ в его кабинете в ОГПУ. Я стал спрашивать его о настроениях среди крестьянства. ЯГОДА вызвал соответствующего работника /кажется, АЛЕКСЕЕВА/, который сделал мне подробный доклад, с цифрами и фактами, акцентируя на кулацких восстаниях в ряде районов, на террористические акты по отношению к советским работникам деревни. Я спросил ЯГОДУ: «Что же вы не докладываете обо всем этом в ПБ?» На что он мне ответил: «Это ваше дело, Н.И. – вы докладывайте, а я материалами всегда вам помогу». Помню, что после этого я пошел в Реввоенсовет к К.Е.Ворошилову, где был в то время Бубнов /кажется, он был тогда начальником ПУРа/ и взволнованно стал рассказывать о слышанном.

Ворошилов меня изругал, сказал, что я впадаю в панику и истерику, а затем, как мне стало очевидно из последующего, передал о моих настроениях Сталину.

После этого у меня стали происходить все более острые конфликты с руководством партии, то-есть я становился на все более и более антипартийные пути, пути активной борьбы с партией. Отсюда и постепенное сближение с РЫКОВЫМ и ТОМСКИМ, из высказываний которых на закрытых заседаниях ПБ я видел, что и они держатся, примерно, тех же взглядов, что и я, хотя и без отчетливой теоретической формулировки.

Одновременно я систематически держал свою группу в курсе всех интимных дел ПБ, рассказал обо всех конфликтах и таким образом воспитывал их на антипартийных установках.

Примерно к тому же времени начались нелегальные совещания ряда членов ЦК, помимо упоминавшихся РЫКОВА, ТОМСКОГО и меня самого. Если не ошибаюсь, первое такое совещание было на даче у М.ТОМСКОГО, где я выступил с тезисами, формулировавшими мои взгляды. Там был я, ТОМСКИЙ, не помню, был ли РЫКОВ, некоторые члены ЦК – профсоюзники /помню УГАРОВА/, был, кажется СМИРНОВ /»Фома»/, В.ПОЛОНСКИЙ, Н.АНТИПОВ, ДОГАДОВ, возможно, что и УГЛАНОВ./В.ПОЛОНСКИЙ скоро отошел/.

Совещания эти продолжались, обычно концентрируясь хронологически перед пленумами ЦК или какими-либо важными партийными собраниями и имели своей непосредственной целью организацию фракционных выступлений на этих пленумах. Важную роль на этих совещаниях играли т.н. «москвичи»: УГЛАНОВ, КОТОВ, КУЛИКОВ, В.МИХАЙЛОВ, РЮТИН, ЯКОВЛЕВ /бывш. секретарь Хамовнического района в гор. Москве/.

На этих совещаниях бывали многие т.н. рыковские «ученые секретари» /С.РАДИН, НЕСТЕРОВ, <неразб.>/ и мои сторонники: СЛЕПКОВ, МАРЕЦКИЙ, Е.ЦЕТЛИН и другие, при чем они играли роль подсобного аппарата /по собиранию материалов для речей, при формулировании тех или иных положений и т.д./. Совещания эти обычно происходили в Кремле, на квартирах у ТОМСКОГО, РЫКОВА или у меня.

Наряду с этими совещаниями следует отметить продолжавшееся чуть ли не два дня бдение профсоюзников у ТОМСКОГО во время известного с»езда профсоюзов, куда приходил и я. Здесь было очень много народу, но я не могу вспомнить людей с полной определенностью: УГАРОВ, ДОГАДОВ, УДАРОВ, В.ШМИДТ, МЕЛЬНИЧАНСКИЙ, ЯГЛОМ /одна из крупных фигур правых профсоюзников/, кажется, КОЗЕЛЕВ, ФИГАТНЕР. В общем из людского состава, который ложился в основу складывавшейся правой организации, следует отметить такие основные силы:

  1. М.И.ТОМСКИЙ и группа профсоюзников;

  2. А.И.РЫКОВ, его секретари и связи с людьми советского аппарата;

  3. Н.И.БУХАРИН и его ученики;

  4. «Москвичи» во главе с УГЛАНОВЫМ /помянутые выше, плюс группа в Промакадемии, плюс группа молодежи во главе с МАТВЕЕВЫМ/.

В общем в то время складывавшаяся организация правых была более или менее тем, что немцы называли в старые времена «lose Organisation» , но мало-по-малу отсеивалась своеобразная, хотя формально не зафиксированная организационная иерархия:

1/ оппозиционные члены ЦК,
2/ над ними фактическое руководство из «тройки» /БУХАРИН, РЫКОВ, ТОМСКИЙ/, естественно выделившееся и благодаря своему удельному весу и благодаря своему положению, что и стало правым центром. Ближайше к нему стоял Н.А.УГЛАНОВ, который, будучи ранее секретарем МК, имел за собой «москвичей».

Для полноты картины еще следует сказать несколько слов относительно Коминтерна. Естественно, что т.н. «русский вопрос» имел свое отражение и здесь. Из русских работников Коммунистического Интернационала точку зрения правых разделяли Е.ЦЕТЛИН, ГРОЛЬМАН, ИДЕЛЬСОН, СЛЕПКОВ /А./, которые имели связи, прежде всего, с т.н. немецкими «примиренцами» /группа Эверта-Гергардта/; ей сочувствовала часть американцев /Ловстон и Ко/, часть шведов /Чильбум/ и некоторые другие.

Наиболее видной фигурой в то время из этих кругов был ЭВЕРТ, с которым встречался и я лично, при чем в разговорах налицо была явная «антисталинская», т.н. антипартийная ориентация.

Таково было оформление контрреволюционной правой организации.

Идеологическое ее оформление развивалось в ходе выступлений, прежде всего, на пленумах ЦК, предварительно обсуждавшихся на вышеупомянутых нелегальных совещаниях, где вырабатывался и план речей, и распределение выступавших, и очередность выступлений.

Особо острое и контрреволюционное <неразб.> в тех выступлениях нашло свое выражение в тезисе о военно-феодальной эксплуатации крестьянства, что при тогдашней политической обстановке обобщило антисоветское сопротивление капиталистических классов. Эти выступления общеизвестны, и на них здесь не стоит останавливаться. Необходимо, однако, отметить факт написания мной большой и подробной платформы правых, которая была обсуждена на совещании правых членов ЦК плюс некоторых из «школки»; здесь давалась резкая антисоветская критика политики партии и правительства по всему фронту вопросов общеполитического порядка, от экономики до политики Коминтерна, от внутрипартийной политики до проблем партийного руководства.

Особо следует отметить злостную критику т.н. «партийного режима». Далее, мне кажется, останавливаться на этом не следует, ибо мне известно, что самый текст платформы имеется в распоряжении следствия.

V. Поиски блока с КАМЕНЕВЫМ-ЗИНОВЬЕВЫМ

Так как мы, правые, в своей борьбе против партии не надеялись на одни свои силы, то начались поиски союзников среди других антисоветских групп и организаций и, прежде всего, с группой Каменева-Зиновьева, за которыми было когда-то довольно значительное количество сторонников в ленинградской организации.

К относящимся сюда фактам причисляются:

  1. Мое свидание с Каменевым на квартире КАМЕНЕВА.

  2. Мое свидание с ПЯТАКОВЫМ в Кремлевской больнице, где был и КАМЕНЕВ.

  3. Мое и ТОМСКОГО свидание с КАМЕНЕВЫМ на даче В.ШМИДТА.

Для следствия, конечно, неинтересны различные «психологические переживания», коими вызывались эти встречи, **а** важен политический смысл и значение этих фактов, как попыток еще в то время установить политический блок между контрреволюционной организацией правых и контрреволюционной группой КАМЕНЕВА-ЗИНОВЬЕВА, а также с троцкистами через ПЯТАКОВА.

Наиболее важное значение, кажется мне, имеет свидание на квартире КАМЕНЕВА. Фактическая сторона этого дела такова: ко мне зашел СОКОЛЬНИКОВ /которого я знал, как правого среди зиновьевцев и повел меня к КАМЕНЕВУ, от которого вскоре ушел. Я был в очень возбужденном состоянии и в весьма резких выражениях критиковал политику партии, политику Сталина, характеризуя ее, как политику гражданской войны, политику организации голода, политику отлучения старых деятелей партии и т.д.

КАМЕНЕВ держался выжидательно, давал мне «выговариваться» и ограничивался короткими репликами, так сказать, «мотал себе на ус» мои антипартийные высказывания. Как известно, он далее передал запись разговора троцкистам, а они выпустили соответствующую прокламацию. Хотя это свидание и не привело тогда ни к каким непосредственным политическим результатам, но это была первая попытка установления политического контакта между контрреволюционной организацией правых в моем лице и контрреволюционной организацией зиновьевско-каменевского толка.

Вторым свиданием было свидание в Кремлевской больнице, где лежал ПЯТАКОВ /до этого я заходил к нему на квартиру в «доме Нирензе», но там были «домашние» разговоры и ПЯТАКОВ послал даже свою дочь меня провожать: «Отведи Колю»/.

Я пришел в больницу с платформой правых, о которой речь шла выше. В больнице у ПЯТАКОВА оказался и КАМЕНЕВ, я вслух прочитал экономическую часть платформы и спрашивал присутствовавших относительно их мнения по поводу соответствующих положений платформы. И здесь оба лица проявили осторожность и ничего не ответили по существу, хотя с видимым внимание[м] относились к зачитывавшемуся мною документу.

Наконец, третьим свиданием было свидание на даче у ШМИДТА /около дачи М.П.ТОМСКОГО/. Самого ШМИДТА не было. Инициатива этого свидания принадлежала ТОМСКОМУ /я оговариваюсь, что не помню хронологии двух последних свиданий/.

Я приехал туда вместе с Е.ЦЕТЛИНЫМ. Таким образом, там присутствовали КАМЕНЕВ, ТОМСКИЙ, я, ЦЕТЛИН. Это было перед одним из пленумов ЦК и, как мне помнится, усилия /правда, весьма тягучие/ КАМЕНЕВА были направлены на то, чтобы узнать, будем ли мы, т.е. правые, выступать на пленуме ЦК и предупредить возможность невыступления.

VI. Переход к двурушнической тактике.

К 1930–31 г.г. политическая ситуация в стране крайне обострилась в силу отчаянного сопротивления кулачества и его союзников в городах /часть буржуазной старой интеллигенции и т.д./. Трудности возрастали, и началась со стороны правых политическая спекуляция на этих трудностях.

Мы собирали всевозможные сведения о сопротивлении коллективизации, о разнообразных проявлениях крестьянского недовольства, об убое скота, об отсутствии хлеба, о росте дороговизны, о различных экономических парадоксах /это называлось «экономика дыбом»/, тщательно подбирались такие факты, что извозчики кормят лошадей печеным хлебом, ибо это дешевле и т.д. до бесконечности. Расчет на использование этих трудностей стал главной темой соответствующих разговоров и обсуждений в среде членов правой контрреволюционной организации на квартирах у РЫКОВА, у меня, у ТОМСКОГО в разговоре с членами правой группы на квартире у СЛЕПКОВА, АСТРОВА и др.

Но здесь предварительно необходимо сказать несколько слов о т.н. «капитуляции» правых, происшедшей в несколько приемов.

Нам было совершенно очевидно, что дальнейшее продолжение открытой борьбы приведет к полному разгрому всего кадрового состава организации, к потере всякого авторитета лидеров ее, к ряду репрессий и т.д. Мы, правые, в открытых выступлениях – на пленумах ЦК и на некоторых собраниях парторганизации – были идейно биты: не было и речи о каком-либо завоевании большинства. В профсоюзах где, казалось бы, авторитет ТОМСКОГО был непререкаем, в московской организации /еще ранее/, коей управлял УГЛАНОВ, в соваппарате, где были связи у РЫКОВА, даже в Коминтерне, где работал я – повсеместно партия одерживала победы, и наши сторонники были изолированными кучками. Отсюда мы пришли к мысли о необходимости «капитуляции» и о переходе к двурушнической тактике.

Пожалуй, интересно отметить, что и ранее того <неразб.> нашей /правой/ среде т.н. «нефракционной фракции» <неразб.> таких методов проведения своих взглядов, которые /методы/ в то же время предохраняли бы правых от разгрома, /а это был вывод из опыта борьбы троцкистов и зиновьевцев против партии/ – послужили основой для формулирования двурушнической тактики.

Это был переход к двойной бухгалтерии, то-есть к маскировке, т.е. к нелегальщине, как принципу работы, т.е. к нарушению не только партийной, но и общесоветской, конституционной, государственной легальности.

Этот переход к нелегальным методам борьбы неизбежно привел, в силу логики продолжения борьбы, к исключительно тяжким последствиям и к все возрастающей вредности организации правых. Прежде всего, «тройка», формально капитулировавшаяся , превратилась теперь в нелегальный центр правой организации.

Близко к этому центру стоял и А.С.ЕНУКИДЗЕ. ЕНУКИДЗЕ был известен, как человек либерально-обывательского склада и в то же время, как человек, сочувствовавший правым. ТОМСКИЙ неоднократно с ним беседовал и сообщал ему <неразб.> соответствующих настроениях по отношению к экономической политике, и по отношению к вопросам «внутрипартийного режима». У меня были тоже встречи с ЕНУКИДЗЕ, во время которых он высказывал явное сочувствие ко мне, РЫКОВУ и ТОМСКОМУ, как к «обиженным». ТОМСКИЙ рекомендовал его, как человека «своего», который в силу своего служебного положения, связей и возможностей может пригодиться. Таким образом, ЕНУКИДЗЕ оказался вовлеченным в орбиту внимания правого центра и через ТОМСКОГО стал в близкие к нему отношения.

Далее. К этому времени в порядке партийной репрессии многие участники организации раз»ехались по разным городам: в Воронеж, Самару, Ленинград, Новосибирск и т.д. и т.п. Предварительно, до их от»езда, по этому поводу имело себе место обсуждение вопроса членами правого центра, и мы решили, что «нет худа без добра», и что факт рассылки этих людей на места может быть использован по разным направлениям, в первую очередь, по линии сбора информации о положении дел на местах /ибо официальным статистическим данным мы уже ни в коем случае не верили/, а затем – и это главное – для сколачивания новых кадров на периферии, для вербовки новых сторонников в целях продолжения борьбы с партией и расширения <неразб.> кадров контрреволюционной правой организации.

Эта работа и проводилась на местах, причем время от времени люди наезжали в Москву, сообщали о настроениях на местах, о местных работниках, о своих «успехах» в деле подбора кадров контрреволюционной правой организации. Обычно эта информация передавалась не на совещаниях центра, а другими путями: эти приезжавшие заходили ко мне или к ТОМСКОМУ или к РЫКОВУ и рассказывали о положении дел, а тот, кто получал сведения, при встречах с другими передавал в свою очередь о них. Я лично продолжал бывать на квартире у СЛЕПКОВА, МАРЕЦКОГО, АСТРОВА и получал иногда информацию и таким путем. Не могу вспомнить, было ли совещание всей «тройки» с докладом кого-либо из приезжавших, но не исключено и такого случая. В свою очередь мы, т.е. члены правого центра, всецело одобряли эту деятельность, давали советы, рекомендовали сугубую осторожность и тщательный подбор людей, предостерегали от провалов, говорили о собирании особо интересовавших нас сведений, давали новые импульсы к продолжению антисоветской работы на местах.

Вербовка людей шла таким образом непрерывно. Из вопросов, имевших особое значение, следует отметить информацию РЫКОВА о ЯГОДЕ. РЫКОВ, который был в свое время связан с ЯГОДОЙ /вернее, наоборот/ однажды сообщил, что ЯГОДА заявил себя нашим сторонником, но что он, ЯГОДА, желает держаться на особо конспиративном положении в силу рода своей службы, и что это особо-конспиративное положение нужно тщательнейшим образом оберегать.

VII. Переход к тактике насильственного свержения руководства

В начале лета 1932 года вновь стал вопрос о платформе правых. Платформа 1929 г. устарела: за это время многое уже изменилось в стране, что требовало политического учета.

На совещании центра правых, если не ошибаюсь, на даче у ТОМСКОГО, было решено приступить к выработке новой платформы, причем договорились, что для этой новой платформы могли быть использованы те части платформы 1929 года, которые еще не устарели и сохраняют свою силу. Критика партийного режима, «диктатуры Сталина», переход к методам насильственного свержения руководства стали тут в порядок дня.

На этом совещании тройки, где присутствовал и УГЛАНОВ было решено, что платформу будут вырабатывать «ребята» УГЛАНОВА. УГЛАНОВ принял это поручение, и через некоторое время платформа была выработана, причем в основу ее легли вышеуказанные установки. Она получила известность под именем рютинской платформы, однако была платформой всей правой контрреволюционной организации в совокупности: ее идейные основы – критика экономической политики партии и правительства, критика внутрипартийного режима и т.д.; ее теоретические предпосылки, – <неразб.> это представлял лишь дальнейшее историческое развитие наших взглядов.

Рютинская группа должна была прикрыть то обстоятельство, что платформа является платформой всей правой организации в целом: это был псевдоним, под коим выступала организация правых, псевдоним, обеспечивавший от ударов центр и организацию в целом.

Платформа эта была выпущена под руководством УГЛАНОВА. Техническая сторона дела мне неизвестна, и я с ней в готовом виде не успел ознакомиться, так как к моменту ее выпуска уехал в отпуск, а установочные ее моменты я знал, как видно из предыдущего изложения.

Уехал я в отпуск, предварительно дав от имени центра правых согласие на созыв совещания из периферийных работников контрреволюционной организации правых, инициатива созыва коего принадлежала, если не ошибаюсь, А.СЛЕПКОВУ, летом 1932 года приехавшему из Самары в Москву и являвшегося главной организаторской силой т.н. «школки».

Эта конференция и состоялась в конце лета 1932 года в мое отсутствие, причем связь ее с центром правых поддерживалась через М.П.ТОМСКОГО, который был связан со СЛЕПКОВЫМ и другими через посредство одного из ближайших друзей А.СЛЕПКОВА, ЖИРОВА, работавшего в ОГИЗ»е, во главе которого работал ТОМСКИЙ.

За это же время была обсуждена на совещании у ТОМСКОГО, где присутствовали, как мне после рассказывал ТОМСКИЙ или РЫКОВ, сам ТОМСКИЙ, РЫКОВ, УГЛАНОВ и, кажется В.ШМИДТ, рютинская платформа, как платформа всей контрреволюционной организации правых в целом; здесь она получила таким образом свою официальную санкцию от имени руководства правых. Центр утвердил также и решения конференции, где, помимо докладов с мест и информации, обсуждалась и рютинская платформа со всеми ее выводами, а именно, курсом на «дворцовый переворот», террор и блок с троцкистско-зиновьевской организацией.

Когда я приехал из отпуска, большинство участников конференции было уже арестовано.

Здесь уместно остановиться более подробно на некоторых вопросах, связанных с конференцией. Прежде всего, идея «дворцового переворота». Эта мысль всплывала и **много раньше**, сперва со стороны ТОМСКОГО, который был связан с ЕНУКИДЗЕ и, очевидно, натыкался на мысль о возможности использовать служебное положение этого лица, в руках которого сосредотачивалась охрана Кремля, в том числе и школа курсантов ЦИК»а. К тому же в бытность РЫКОВА пр. Совнаркома, можно было говорить и об использовании служебного положения последнего.

На первых порах эта идея носила скорее теоретический характер. Я не могу, припомнить, какие лица, когда и где говорили в ту пору о дворцовом перевороте, но не исключаю того, что я сам вел такие разговоры с кем-либо из участников моей группы.

Однако, логика борьбы, закрытие путей для легального получения большинства в партии, полное поражение в открытой борьбе, переход к двурушнической тактике и нелегальным методам борьбы сделали свое дело, и эта идея получила уже серьезный смысл. Связь ТОМСКОГО с ЕНУКИДЗЕ и связь РЫКОВА с ЯГОДОЙ, о чем речь была выше, послужили практической основой для соответствующих практических выводов.

ТОМСКИЙ рассказал мне однажды, уже после моего приезда, что ЕНУКИДЗЕ согласен на то, чтобы возглавить этот переворот, что ЯГОДА тоже принимает в этом участие и что ЕНУКИДЗЕ завербовал для этого дела и коменданта Кремля, ПЕТЕРСОНА, который был раньше, как известно, начальником т.н. поезда ТРОЦКОГО. Так созрел план государственного переворота.

Далее. Первоначальные попытки установления блока с другими контрреволюционными организациями / зиновьевцами и троцкистами / не прекращались. Из информационных сообщений периферийных работников контрреволюционной организации правых я, равно как и другие члены центра, знал, что на местах есть большая тяга к установлению контакта между правыми, троцкистами и зиновьевцами. Это рассказывал СЛЕПКОВ о Самаре, МАРЕЦКИЙ – о Ленинграде, это рассказывал АЙХЕНВАЛЬД о Москве и т.д., причем, если не ошибаюсь, речь шла, главным образом, о молодежи. Известно было всем также и о так называемом «праволевацком блоке», – СЫРЦОВА ЛОМИНАДЗЕ, блоке, который выражал по существу ту же самую тенденцию.

Таким образом, поиски союзников со стороны правых на местах послужили до известной степени новой базой для поисков верхушечных контактов и соглашений.

При этих соглашениях, связях и контактах на местах тогда почти выявлялась та тенденция, что зиновьевцы, **и** в особенности троцкисты, ориентировались на террор и видели в нем альфу и омегу тактики, тогда как участники правой контрреволюционной организации, признавая террор как метод борьбы с партией, центр тяжести все же видели в массовых действиях, /крестьянские восстания/, в серьезных политических выступлениях. Идея же государственного переворота на первых порах не имела массового распространения по причинам понятного свойства и обсуждалась в центре организации и в близких к нему кругах.

Эта связь контрреволюционных группировок на местах послужила добавочным стимулом очень сильного свойства и для верхушечного соглашения. Оно, это соглашение, произошло не в виде какого-либо единого и однократного формального акта, а в виде ряда контактных разговоров между представителями различных контрреволюционных группировок.

Я разговаривал с ПЯТАКОВЫМ, ТОМСКИЙ и РЫКОВ с СОКОЛЬНИКОВЫМ и КАМЕНЕВЫМ. С ПЯТАКОВЫМ у меня происходил разговор в НКТП /примерно летом 1932 г./. Он начался обменом мнений по поводу общего положения в стране. ПЯТАКОВ сообщил мне о своей встрече в Берлине с СЕДОВЫМ о том, что ТРОЦКИЙ настаивает на переход к террористическим методам борьбы против сталинского руководства и о необходимости консолидации всех антисоветских сил в борьбе за свержение «сталинской бюрократии». Я говорил ПЯТАКОВУ, что консолидация вещь хорошая, но нужна общая основа для такого об»единения. ПЯТАКОВ **напирал** на террор, я весьма скептически относился к этому методу борьбы, считая его специфическим порождением троцкистского бешенства и озлобленности при малом политическом разуме. Но в общем и целом мы сошлись на необходимости координации действий, полагая, что разногласия так или иначе изживутся в ходе совместной борьбы и при сближении «старых кадров».

ТОМСКИЙ и РЫКОВ договоривались с КАМЕНЕВЫМ и СОКОЛЬНИКОВЫМ, не помню уже в какой комбинации и кто именно с кем: мне запомнились лишь эти имена. Помню, что ТОМСКИЙ особенно энергично защищал идею блока, гораздо решительнее высказывался за необходимость свержения советской власти и доказывал необходимость того блока, между прочим, и тем, что для совершения государственного переворота нужна концентрация всех серьезных сил. При этом указывал снова и на роль ЕНУКИДЗЕ и ЯГОДЫ, о чем говорил и РЫКОВ.

Речь шла таким образом о свержении правительства и создании своего правительства, состав которого тогда ближайше не намечался.

Итак, к концу 1932 года сложился блок между контрреволюционными организациями правых, зиновьевцев и троцкистов в общем на основе т.н. рютинской платформы, со всеми ее установками, идущими по линии террора, восстания, государственного переворота.

Среди участников контрреволюционной организации правых были к тому времени /1932 год/ террористические настроения: они прорывались и в «школке» /КУЗЬМИН, САПОЖНИКОВ/, и у группы МАТВЕЕВА /углановцы/, и у сторонников РЫКОВА /РАДИН, НЕСТЕРОВ/ и среди профсоюзников /КОЗЕЛЕВ/; эти настроения получили свое оформление на основе т.н. рютинской платформы; нельзя, мне кажется, представить себе организацию правых, как террористическую в собственном смысле слова, ибо не здесь лежал центр тяжести контрреволюционной тактики правых; но внутри организации росли террористические группы, которые заложили твердую базу в основных установках «рютинской платформы», санкционированной правым центром.

К этому периоду времени надо отнести и создание **другой** группы заговорщиков в Красной Армии. Мне об этом известно из двух источников: от ТОМСКОГО и ЕНУКИДЗЕ, которые говорили мне, что в Красной Армии в верхушке командного состава, произошло об»единение троцкистско-зиновьевских элементов с правыми. Из лиц, которые были ими названы помню ТУХАЧЕВСКОГО, КОРКА, ПРИМАКОВА и ПУТНА.

Связь руководства военной организации с нашим **центром** осуществлялась через ЕНУКИДЗЕ.

Из важнейших фактов контрреволюционной и заговорщической деятельности к концу 1932 года – началу 1933 года следует остановиться на создании общего центра, куда входили правые ТОМСКИЙ и РЫКОВ, зиновьевцы – КАМЕНЕВ, СОКОЛЬНИКОВ, троцкисты – ПЯТАКОВ, военные – ТУХАЧЕВСКИЙ, КОРК и ЯГОДА. Об образовании такого центра мне сообщил в свое время ТОМСКИЙ, который был ближайшим образом связан с ЕНУКИДЗЕ и лучше меня ориентировался в соответствующих кругах.

Я с большим внутренним скрипом согласился на то, чтобы правые послали туда своих представителей. Не помню конкретно той обстановки, в которой происходило соответствующее решение центра правых и не могу сказать, собирался ли когда-либо этот об»единенный центр; члены этого центра говорили друг с другом порознь и связь между ними была спорадической. Центр этот ставил своей задачей об»единение всех антисоветских сил в стране для свержения правительства. В этих целях была создана группа ЕНУКИДЗЕ в Кремле, военная организация с участием троцкистов и правых.

Перед 17 партийным с»ездом в центре правых стоял, по инициативе ТОМСКОГО, вопрос о возможности ареста Сталина и приурочения государственного переворота к этому моменту. Я решительно возражал против этого. Вопрос **не был** вынесен на обсуждение общего центра и, как мне говорил ТОМСКИЙ, против этого возражали троцкисты и зиновьевцы. Здесь необходимо остановиться на связях с меньшевиками и эсерами. Прежде всего, нужно отметить, что у РЫКОВА были стародавние связи с меньшевиками через НИКОЛАЕВСКОГО, видного русского меньшевика, родной брат которого – В.НИКОЛАЕВСКИЙ, женат на сестре А.И.Рыкова. РЫКОВ поддерживал через НИКОЛАЕВСКОГО связь с заграничными меньшевиками и держал их в курсе советских дел вообще и контрреволюционной деятельности организации правых – в частности и в особенности. В свою последнюю поездку заграницу (весна 1936 года) мне удалось встретиться и долгое время быть с НИКОЛАЕВСКИМ, с которым я и В.В.АДОРАТСКИЙ (на службе у последнего по делам ин-та М[аркса-]Э[нгельса] НИКОЛАЕВСКИЙ состоял) ездили из Парижа в Голландию и Данию, при чем, в Коопенгагене все мы жили в одной гостинице. Здесь я, по указанию Рыкова, до связи его с НИКОЛАЕВСКИМ, рассказал последнему о «рютинской» платформе и о блоке с троцкистами и зиновьевцами, при чем обнаружилось, что НИКОЛАЕВСКИЙ об этом уже знал, и что меньшевики согласны быть в контакте на данной основе с об»единенными контрреволюционными группировками.

Много ранее, до лета 1932 г. я пытался установить через СЕМЕНОВА, эсера, с которым у меня сложились хорошие отношения, контакт с эсерами в СССР. При этом мы – правые исходили из того, что в случае кулацких движений необходимо использовать несомненно имеющиеся эсеровские связи в этой среде, что блок с эсерами допустим так же, как он был допустим в свое время, когда партия входила на базе крестьянского вопроса в блок с левыми эсерами.

Поэтому СЕМЕНОВУ были даны мною указания об установлении контакта с крупными эсерами и эсеровскими группами на местах.

Нужно также заметить, что связи с эсерами были у Фомы СМИРНОВА, который имел их, эти связи, – среди работников НКЗема.

Наконец, я должен показать, что в мае 1934 г. ко мне заходил С.Б.ЧЛЕНОВ, которого я знал еще по очень стародавним временам (1905-1906-1907 г.г.), а затем по работе в Свердловском университете, где он читал лекции. Последнее время я его встречал редко, т.к. он к тому же почти все время работал заграницей. В конце разговора я сказал ему об об»единении антисоветских сил, а затем стал спрашивать его – не приходится ли ему заграницей сталкиваться с лидерами партий, меньшевиками и эсерами, и не может ли он прощупать их настроения на предмет установления контакта с их организациями.

ЧЛЕНОВ обещал проделать эту работу. Но в следующий приезд он только глухо успел сказать, что эсеры требуют каких-то формальностей, но в принципе не возражают против контакта.

После убийства С.М.Кирова, в связи с тем, что ЦК обратил серьезное внимание на работу НКВД, создалась опасность всеобщего разгрома всех контрреволюционных организаций. Однако ЯГОДА все-же удалось направить удар только на троцкистов и зиновьевцев (хотя и не до конца), прикрыв организации правых. Провал ЕНУКИДЗЕ (1935 г.) перенес роль последнего по подготовке переворота в Кремле на самого ЯГОДУ, в руках которого очутилась непосредственная охрана Кремля.

За последние годы (1934-1935 г.г.) у ТОМСКОГО была непосредственная связь с ПЯТАКОВЫМ и СОКОЛЬНИКОВЫМ, как членами параллельного центра, с которым М.ТОМСКИЙ находился в контакте, я же был связан с К.РАДЕКОМ.

С РАДЕКОМ у меня были многочисленные встречи. Эти встречи легко было об»яснить нашей совместной работой в редакции «Известий» и в силу соседства на даче.

Летом 1934 г. я был у РАДЕКА на квартире при чем РАДЕК сообщил мне о внешне-политических установках Троцкого. РАДЕК говорил, что Троцкий, форсируя террор, все же считает основным шансом для прихода к власти блока поражение СССР в войне с Германией и Японией, и в связи с этим выдвигает идею сговора с Германией и Японией за счет терр[ит]ориальных уступок (немцам – Украину, японцам – Дальний Восток). Я не возражал против идеи сговора с Германией и Японией, но не был согласен с Троцким в вопросе размеров и характера уступок.

Я говорил, что в крайнем случае могла бы итти речь о концессиях или об уступках в торговых договорах, но что не может быть речи о территориальных уступках. Я утверждал, что скоропалительность Троцкого может привести к полной компрометации его организации, а также и всех троцкистских **союзников**, в том числе и правых, т.к. он не понимает гигантски возросшего массового патриотизма народов СССР.

Не помню точно в каком м[еся]це 1934 г. я зашел к РАДЕКУ на квартиру, чтобы прочитать ему написанную мною статью. Там я неожиданно застал человека, о котором РАДЕК сказал, что это МРАЧКОВСКИЙ. МРАЧКОВСКИЙ, зная о моей роли в блоке, с места в карьер поставил вопрос о терроре, стал допытываться, что делается в этом отношении у правых, но я уклонился от этого разговора в его конкретной части, заявив ему, что он знает о т.н. рютинской платформе и, следовательно, об общих установках правых. Вскоре после этого я ушел.

Летом 1935 г. я сидел на веранде радековской дачи, как вдруг на машине приехали к нему три немца, которых РАДЕК рекомендовал мне, как немецких фашистских профессоров. С моей стороны разговор состоял в нападении на т.н. «расовую теорию», а РАДЕК сделал очень резкий выпад против Гитлера, после чего я вскоре ушел. Впоследствии РАДЕК сказал мне, что один из немцев был БАУМ, что он и раньше имел с ним, по поручению Троцкого, дела, что он, РАДЕК, информировал БАУМА о троцкистско-зиновьевском блоке и о правых, но что он не хотел разговаривать с БАУМОМ в присутствии других лиц и что поэтому он, мол, и сорвал разговор своим выпадом против Гитлера, дав таким образом понять, что он в такой обстановке разговоаривать вообще не желает.

Затем у меня с РАДЕКОМ был большой разговор на Сходне (на даче) по вопросам международной политики, где я говорил, что многие в СССР, напуганные теорией организованного капитализма, не видит реальных мероприятия , в первую очередь, экономического характера, идущих по линии государственного капитализма (в Италии и Германии прежде всего), и что нельзя недооценивать этих мероприятий. Политический вывод, который я здесь делал, состоял в том, чтобы решительнее вести курс на удовлетворение массовых потребностей, и опять повторил, что ни о каких территориальных уступках не может быть речи, а о торговых можно говорить, и что не исключены возможности уступок при поставках сырья.

Вспоминаю еще один важный разговор, в котором РАДЕК глухо рассказывал, что получены какие-то новые директивы от Троцкого и по внешней и по внутренней политике. Помню, что меня возмутил вообще этот модус каких-то приказов Троцкого, к которомуым троцкисты относились, как чуть ли ни к военным приказам единоличного полководства. РАДЕК намекнул мне на то, что речь шла о каких-то новых переговорах Троцкого с Германией или с Англией, но этим ограничился, рассказав о директиве Троцкого на вредительство.

После моего приезда из-за границы я тоже имел неоднократные встречи с РАДЕКОМ. РАДЕКУ я рассказал о том, что видел «**того** Дана«, а также о своих разговорах с НИКОЛАЕВСКИМ, о чем я показал уже выше. РАДЕК заявил, что он вполне одобряет контакт с меньшевиками и что это может пригодиться и в случае каких-либо провалов. Я сообщил на это, что НИКОЛАЕВСКИЙ **говорил** о соответствующей компании за границей в случае нашего провала.

Вскоре после пленума ЦК, где ЯГОДА делал доклад об арестах троцкистов и зиновьевцев, я подробно информировал РАДЕКА о пленуме и докладе ЯГОДЫ, при чем говорил, что ряд лиц – в том числе БУСЫГИН и КОШЕЛЕВ – никогда не были, насколько я знаю, троцкистами, а были правыми.

Я также отметил, что о правых в докладе ЯГОДЫ не было сказано ни слова, из чего я заключал, что ЯГОДЕ на этот раз Л.50: удалось вывести из-под удара нашу организацию, т.е. правых.

Кроме этих, так сказать, концентрированных разговоров, были более короткие и более случайные встречи, где происходил короткий обмен мнениями. Из этих разговоров наиболее, насколько помнится, существенными моментами являются следующие:

  1. РАДЕК сообщил, что ТРОЦКИЙ все время форсирует террор;

  2. РАДЕК говорил о том, что он связан с военными (ПРИМАКОВ, ПУТНА, насколько я вспоминаю);

  3. РАДЕК говорил, что ему от ПЯТАКОВА и СОКОЛЬНИКОВА известно о существовании об»единенного центра и военной организации;

  4. РАДЕК рассказывал мне также о своих поездках в Тулу и Горький, где он связывался с тамошними троцкистскими кружками, при чем внешним поводом для этих поездок ему служили доклады о международном положении. В частности в Горький РАДЕК ездил для встречи с участником троцкистской организации ШМИТОМ, работавшим, если не ошибаюсь, культпропом Обкома.

Настоящие показания дают общую картину развития контрреволюционной деятельности правых и их союзников, при чем, если понадобится эти показания могут быть детализированы и уточнены показания будут <…> детализированы, уточнены и дополнены. <неразб>.

Н.И.БУХАРИН {подпись}
2 июня 1937 г.

]]>
Запись опубликована в рубрике ДРУГИЕ ИСТОЧНИКИ, Прошлое контролируем мы - русские большевики! с метками , , , , , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Один комментарий: ЛИЧНЫЕ ПОКАЗАНИЯ Н.БУХАРИНА